Логин:
Пароль:

Блоги
Личная страничкаMinecraft pe 0.5 скачать

Minecraft pe 0.5 скачать

Личная страничкаСкачать карты майнкрафт торрент

Скачать карты майнкрафт торрент

Яков Есепкин Готическая пoэзияЯков Есепкин Пурпурное и золотое
Яков Есепкин

Пурпурное и золотое

Тридцать четвертый фрагмент


Разливай, антиквар золотой,
Во начинье шабли за Виньоном,
Несть этерии аще святой,
Будем крыс потчевать совиньоном.

Феб с Кипридой внимают шелка,
Мы Артюра пьяней и туманной
Аониды не чтим, из рожка
Пьем со Мойрой и мертвою Ханной.

Homo Faber иль патеры мел
Вместо яда, юлясь, преалкали,
Мир падет, мы Цилий и Томел
К жемчугам наведем, чтоб икали.

Ах, не скрыть от иродиц чела,
Се Мое ли черничные ночи,
Марфа вьется круг свеч и стола,
Возлияше серебро на очи.

Фарисеев, нетенных гостей
Всё вечерии в мелах тризнятся,
Ночь, зерцало – и детям детей
Пировые Вифании снятся.
Яков Есепкин Готическая пoэзияПеснь песней
ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

Сожаление Борхеса о сладости мороженого, недоеденного на Земле, вероятно, у российской элиты вызывает разве сытую усмешку. Глянем в зеркало пред её собирательным образом – увидим Гаргантюа и Пантагрюэля в советских маскарадных костюмах от Юдашкина. Сегодня элита решает сверхзадачу, заключается она в простом действии: продемонстрировать неосведомлённость, незнание. Незнание чего? Самого факта появления «Космополиса архаики». Чуда-то мы ожидали, но оказались к нему не готовы. Ныне сладок пир, а горечь отложим на грядущее, для потомков. Тяжесть ли, горечь «Космополиса архаики» подвигли в первую очередь гуманитарный авангард надеть маску безгрешного простака? Не столь и важно. Причин избыточное количество. Книга Есепкина для элит едва не эсхатологична, поскольку ставит огненный крест на советском и постсоветском протоглянце, гламуре ( и это в лучшем случае).
Страсти по архаическому писанию бушуют в Интернете, а в реалии, на поверхности не видно лёгкой ряби. Похоже, в «Прогулках с Есепкиным» Виктория Искренко перспективно угадала сущностную коллизию, фабулу комедии в лицах, как раз и именно за эсхатологичность во всех смыслах «Космополис архаики» спешно замуровали мраморной крошкой, сверху бросили пару чёрных роз. Каждый волен действие понимать по-своему, в целом вывод однозначен, такое величие России не показано. Ибо не готова. Парадоксально, в оценках состояния современного общества сходятся антиподы, те же ультракультурный Проханов и ( не улыбайтесь) А. Троицкий равно правы, по сути интеллектуальной России нечего предъявить миру. Гениальные индивидуумы никуда не делись, они вечные космополиты. Наблюдается сюрреалистическая картина: русская литература действительно обрела мировую вершину, а её как бы не замечают, за семью холмами не видят Джомолунгму в присном славянском снеге. Такое ущербное зрение, видение имеет корневую основу. СССР литературу, в более неадекватной форме, нежели иные искусства, загубил, кому Слово ныне судить, кто судьи? Кстати, ещё парадокс по крайней мере для издателей, мессир и королева (Кремль и Дума ) в восхищении, кто расторопнее и посмекалистей, кажется, должен был молниеносно выгоду уразуметь, причём выгоду феноменальную. Спят сытые сладким сном с фуршетною ватой в ушах. Нет урочной традиции, некому и спохватиться. Бродский и Кушнер, другие питерцы примерно равны талантами, кто помнит о Кушнере, прочих, из Бродского сделана литературная икона, зане был знаменит, а, говоря объективно, несколько раз смог перешагнуть меловую грань, вынести слово к небесному. Но у Бродского своя трагедия, его мёртвой хваткой держала советскость. Все эти неточные рифмы, аритмия (ритмика и арифмичность) изувечили гения. Бродский не главный мученик. Гениальный Вениамин Блаженный под ужасающими рифмами сражённым пал при жизни (этого великого гения кто помнит?). Рифмовник «Космополиса архаики» абсолютен, десятка два-три примеров рифмования звонких и глухих согласных найти можно, для тысячи страниц -- сие мелочь, с ритмикой примерно то же. Советская элита, новые поколения взяли за эталон Серебряный век, что лучше чапаевской пустоты, но в суете затоптали канон. Итогом стали современная литературная эрзационность, квазиискусство. Нельзя мнить себя поэтом, забыв минувшее, банально не зная рифмы. Потом уж возникли «Чапаев и пустота», непрофессиональные безалаберные шестидесятники, вовсе потешные беллетристы. Сейчас знамя есть, нести его некому.
Между тем сложно вообразить, как гениально одарённого творца в состоянии обмануть сиюминутная рудиментарность, пыль, изящное напыление (Бродский говорил о четвёрке великих из двадцатого века, а те себя удушили двойными петлями, в первую очередь – Цветаева и Пастернак, во вторую – Мандельштам и Ахматова). О советских голых грандах лучше молчать. Вообще многие по историческим меркам совершили очевидные просчёты, ошибались, тем самым губя даже относительную эталонность. Пушкину, Чаадаеву, далее Анненскому, Гумилёву, позднее Андрею Тарковскому, Бродскому не следовало во здравие жадной бумаги писать лишнее, выжимать его из души. Быть может, ошибся и сам Делакруа, ошиблись жестоко сотни, тысячи мемуаристов, дневниковых мотыльков. Ибо сгорели в лукавом огне. Есепкин, по крайней мере нигде нет ничего, кроме сакрального текста, забил-таки себе рот хоть глиной. И история не всегда исправляет лицедейство коварных глупцов. Рядом с Шагалом, Сутиным были великие (где они), вокруг и около Дягилева сотни вились, нет их имён во льду сердец. Нам всегда малого достаёт, это губительно для этносов, спасительно для слабых индивидуумов, каждый лишь мотылёк, постигать мир искусства некогда, не хватает времени жизни. Оттого рельефнее, поразительнее образцы эталонности, когда успел творец возникнуть, зафиксироваться – неясно. Мандельштам спрашивал Одоевцеву об аонидах, та не отвечала (не знала), вот и капля, океан содержащая, отражающая, внутри предмета искусства космос, хаосная мгла, давайте чтить хотя б внешнюю звёздность, канонику, её не знающие не стоят внимания. Неразумение Слова извинительно актёрскому братству, имитирующему к нему любовь и озвучивающему всегда славное, мёртвое (минувшее Плюшкина), ценителям искусства подобная реанимационность, сублимация речевой аутентики классической гениальности должна претить.

Анатолий КРАУЗЕ
Яков Есепкин Готическая пoэзияЯков Есепкин «Музеумы аонид»
Яков Есепкин

«Музеумы аонид»


Впервые Ксеркс увидел мир ночной
В приходе, византийскими камнями
Возвышенном, жемчужною трухой
Гербовник звезд троящем в тусклой раме.

И стройные в душе ряды зажглись,
И странные образовались реки,
Прекрасно освещенные, как высь,
Пространством, убивающим навеки.

Быть может, над водой Левиафан
Акафисты речет, молясь потиру,
Когда сквозь сон в астральный океан
Вплывает рак по лунному эфиру.

Быть может, разве лунные огни
Для иноков одних верхонебесных
Светятся и серебром горним дни
Их благо застилают, от воскресных

Тревожных бдений в тлене мартобря
До муки четвергового застолья
Горит о свечках лунная заря
И красит червной желтию уголья.

Каких еще художникам высот
Мучительно искать, какие замки,
Яркие от готических красот,
В трюфельные и кремовые рамки

Десницей кистеносной заключать,
Со коей масло жадное лиется,
А снизу – достоверности печать
(Виньетство неизменно), узнается

Веками пусть художнический штиль,
Лессиров экстатическая смутность,
Эпох легкопылающий утиль
Пускай щадит холстов сиюминутность.

Их вечности оставлено хранить
Высоким провидением, а в мире
Не любят современники ценить
Достоинств очевидных, о кумире

Им слышать даже суетную речь
Всегда, Франсиско мой, невыносимо,
Иных и ныне я предостеречь
Могу от грез пустых, идите мимо

Целованные баловни судьбы,
Владетели кистей небоподобных,
Скорей и мимо дружеской алчбы,
Расспросов ученически подробных;

Не может зависть низкая желать
Добра иль духовидчества, в основе
Ее лишь неприятье, исполать
Равно жестоким недругам, о Слове

Пылающем и вечно золотом
Коль вы хотя минутно пребывали,
Над светлым лессированным холстом
Сгибались, духовидцев узнавали,

А то внимали сумрачности их,
Молчанию несветскому учились,
Мирвольные от чаяний благих,
Ведьм темнили и царствовать не тщились.

Сказать еще, провидческий талант
Взбесить готов завистников и другов,
Луну сребрит мистический атлант,
А мы его божественных досугов

Избавим, счесть условий для того,
Чтоб гений мог лишь царевать во гробе
Нельзя, их вековое торжество
Надменно говорит о дикой злобе,

О подлости, не ведающей слов
Иных, помимо бранных, о коварстве,
На все готовом, если крысолов
Царит еще хотя в мышином царстве.

Помазание столпника на труд
Зиждительный и творческую благость
Нашедшим в жизни яствия и блуд
Унынием грозит, земная тягость

Сего осознавания вольна
Привесть ко меланхолии жестокой,
Поэтому эфирная волна
Творительства, подобно волоокой

Наложнице, гасится тяжело
В каком-нибудь темничном заточенье,
Бьют ведьмы среброперстное стило,
Так демонов свершается отмщенье.

Когда не помогают оговор,
Предательство с обманом беспримерным,
Смирить всевидца может лунный вор
Фиглярством и ловкачеством каверным,

Кради, украл – и нет мирских страстей
Предмета дорогого, кстати ль можно
Лишить банально мастера кистей
Хороших, либо ядами подложно

Сумбурность милых красок развести,
Творца избавить средств для выраженья
Духовного сюжета и свети
Хоть две луны, эфирного броженья

Не будет, лишь осадок золотой
Пойдет, коль хватит, скажем, на пилястры
Замковые, в агонии пустой
Наш друг, еще глицинии иль астры

Больные отразив, теперь почтет
Уснуть, камены чистого искусства
Примеры эти знают, перечет
Один их много времени и чувства

Читателю бы стоил, палачи
Всегда готовы к сумрачной расправе,
Бессилен, прав, так истину ищи
В Булони иль вервульфовской канаве.

А то еще горит Цимнийский лес,
Прейти его сквозь лунные дорожки
Сложнее дивным странникам небес,
Копыта здесь, там перстневые рожки.

Набрось деспот восточный хоть чадру
На гребневую девственную раму,
Увиждят ангела чрез мишуру
Веков сего горенья панораму.

Вермеер, Мунк, иной ли фаворит
Сияний, млечной патиной обвитых,
О вечности капризной говорит
В компании чудовищ басовитых.

Быть может, над водой Левиафан
Акафисты речет, молясь потиру,
Когда сквозь сон в астральный океан
Вплывает рак по лунному эфиру.
Яков Есепкин Готическая пoэзияЧетвертый гениальный реквием
ЧЕТВЕРТЫЙ ГЕНИАЛЬНЫЙ РЕКВИЕМ

* В своё время несовершенное отроческое (царскосельское) письмо гениального Пушкина, его самого, как и плеяду современных ему поэтов, спасли среда, образованная элита, дворянский класс. У поэта и его друзей был читатель, в итоге сформировался стереотип Золотого века. Быть может, сегодня ситуационная парадоксальность вокруг неизданного гениального «Космополиса архаики» объясняется фатальным отсутствием элитарной среды. Едва ли не ежедневно элита демонстрирует интеллектуальную немощность, ущербную просвещённость, по сути кастовая верхушка соединяется с маргинальным основанием.

Победитель не получает ничего, потому что поражение и победа – одно. На звук благой одно эхо, искажённое благозвучание. Есепкин победил Слово, кое было вначале, его отринули. Истинно, «Космополис архаики» не следовало записывать мраморными чернилами, существовал бы миф, апокриф – и ладно. Путраментный текст, озвученный проповедником и сказителем, повлёк симметричную реакцию «парчовой тьмы». Асимметричный ответ дан, потешную трутную печать на уста невольника чести наклеили холодной жабьей кровью ( привет Франции). России Шекспиры не нужны, любого мать-и-мачеха обратит в Лиры, пусть уж с дщерями разбираются. Зрелище царей во вретищах тяжело, не легче осознание отринутого величия. Кто сейчас остался у России, где духовидцы, нравственные столпы – назовите. Явки, имена, пароли – ничего нет, писатели жалки, элита продаётся, причём по бросовой цене, всяк собою озабочен. «Космополис архаики», явив царственное величие истинного Слова, не мог «соцвесть по-иному», изначально был обречён. Естественно, временная забвенность мнимая, великое не исчезает, эпохальной коррозии не подвергается. И всё-таки печальна участь пророка. Художественный наив Солженицына компенсировался духовным восстенанием, Есепкин соединил художественность и мученичество, результат сломил хрупкую ментальность современного «праобщества». Поражение «Архаики» программно, сказочная Ассирия и Ханаан спят, многие земли почили, ушёл Гинзбург, молчит Перельман, они б объяснили. Впрочем, уж лучше никого ни о чём не спрашивать, вдруг и этот Брут предаст, кому тогда руку подать. У Есепкина не было иного пути, апостолы явно опоздали, их отвлекли, но успей они, новые виселицы с крестами замаячили бы в исторической смуге. К чему? Мало крови России, да нет же. И хорошо, что он ответил за всех («мёртвый друг, я отвечу за всех неживых безвенечной своей головой»), созерцание убиения и отречения, предательской икоты вновь тяжко. Итак довольно тех, у кого на губах ложь проступила чёрной оспой. И сие Есепкин напророчил.
Отчего погибли первоапостолы, отчего вообще гибнут свидетели великой всеявленности? Их уничтожают ибо видели, зрели. Здесь нет защиты. Даруя вневременное времени, Есепкин знал о следствии. У мессии отсутствует выбор. К последнему посвящённому тянутся тысячи и тысячи, царедворцы молчат, картинное пилатовское умывание рук стало русской национальной привычкой. Наив Есепкина во плоти созвучен солженицынскому, он с равнодушием Печорина отдал текст условным авторитетам, те рухнули, Струве и Пастернак ( из «Времени»), иже с ними теперь не оправдаются в вечности; стойте, какая вечность, путь в нея для честных страстотерпцев, мученическим скитаниям подвергшихся. Легко заступиться в мёртвую воду, выйти невозможно, броды в огне. Есепкин обратил вечную музыку в речь и сумел как-то всё это организовать, отсюда универсализм письма, надэтничность. Торжеству клише, микротемам противопоставлена всемирная иконографика. «Космополис архаики» -- музыка живописи или художественная музыкальность, литературное его экспонирование лишь трюк мессира, но сеанс пурпурной магии не завершается разоблачением, произведение – данность, лакримозные слоги-ноты звучат, эха не будет. Есепкин посвящён в таинство перевоплощения и тайну воплощения, за Слово кровию заплачено, можно привнесть пурпур к яствам на стольницах. «Где стол был яств…» -- кто воспомнит? «Космополис архаики» неуязвим, ядъ бессилен, автор всё принял на себя, если отвечать необходимо, несите свою отраву, к тому позванные. Недаром столь много в книге тартарских страниц, однако и их потомкам начертано цитировать, а современникам – отстранять. Моцарт реквием не завершил, Брамс успел, сакральные вопросы: что после реквиема, в состоянии ли творец молчать? Примеров несть, Гёте вознамерился и разразился «Фаустом», правда, реквиема до трагедии не было. Есепкин порвал временную реквиемную нить, за Аид сочащуюся, записал гигантский всеобъемлющий реквием и обратил взор в вечность. Ему удалось завершить аллегорическое сочинение, алмазной донне Глории усладить нежный слух. То, что над самим певцом «кровавые плачут химеры», не должно умножать печали, ко веселию, благости зовущий всегда отвечает за прочих ловцов и косарей, вкусителей псаломного мелоса.

Руслан АВТАРХАНОВ
Яков Есепкин Готическая пoэзияЯков Есепкин Выбранные места из переписки с Бродским
ЯКОВ ЕСЕПКИН

ВЫБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ С БРОДСКИМ



Пред гончими псами и махом подпалых волков
Беспомощны мы, посему от погони их грозной
Не скроемся, лучше окрасим на веки веков
Вселенские камни отравленной кровью венозной.

По ней лишь неравных найдут и в созвездных полях,
Лядащим огнем заклеймив сих презренные спины,
Вопьются в уста с алчным блеском в голодных очах
И в черных глазницах высотные вспыхнут руины.

И чем нам считаться, величия хватит одним
Истерзанным столпникам, хватит иным чечевицы,
Алкали мы вечности, ныне и жить временим,
Врата соглядаем у царства подземной девицы.

Успенные здесь петушки золотые поют,
На мертвых царей не жалеют портнихи шагрени,
Таких белошвеек не видеть живым, ан снуют
Меж стулиев ломаных сузские девичьи тени.

Отравленных игл и кармяных антоновок цветь
Отравную вновь, и гранатовых багрий избытность
Кроты и полевки учтут, а царевнам говеть
Сегодня предолжно, зане уповали на скрытность.

Нельзя перейти меловую черту и нельзя
Таиться одно, паки будут обманами живы
Дочурки невинные, их родовая стезя
Легко оборвется, где Вия настигнут Годивы.

Гудят и гудят весело приглашенных толпы,
Зеленые иглы в шелках веретенники прячут,
Мы сами сюда и влеклись, аще были слепы
Девицы, пускай хоть сейчас о родителях всплачут.

Не царские тризны, не царский почетный досуг
Нам смерть уготовила, даже сокровных дочурок
Забрали те челяди, коих в пылающий круг
Впустили волхвы из кадящихся мглой синекурок.

И вот я стою в одеянии смерти рябой,
Блаженный со мною, ну что, хороши ль нынче гости,
Кто рядом – откликнись, ах, тяжек метельный гобой,
Сиренью мелось, а теперь во снегу ягомости.

Ах, туне рыдать, Богоматерь в снегах золотит
Отравленным взором тлеющие лядно скрижали,
Ей Цветик-Сынок хлебояствий кошель освятит,
А мы бойных муз и напрасно величьем сражали.

Заманит, я знаю, еще ботанический сад
Маньчжурскою тенью, сирень в листовой позолоте
Склонив тяжело, всех других навсегда в огнепад,
А мы с небесами пребудем в холодном расчете.

Когда оглянувшись, вмиг станем камнями, Сизиф,
Чтоб вымостить кровью дорогу к чужим процветаньям,
В татарскую ветошь последний зарезанный скиф
Уткнется -- засим привыкать уж к посмертным скитаньям.
Яков Есепкин Готическая пoэзияЯков Есепкин Пир Алекто
Яков Есепкин

ПИР АЛЕКТО

Четырнадцатый фрагмент пира


От смерти вряд ли Йорик претерпел,
Певцов ночных Гекаты отраженья,
Призраки за восьмой стольницей, пел
Художник всякий глорию ей, жженья

Порой и адской серности, увы,
В тенетах славы значить не умея,
Что праздновать в себе мокрицу, вы,
Времен иных скитальцы, Птолемея

Сумевшие, быть может, оценить
Учёный подвиг, маску ретрограда
Унёс в могилу он, а хоронить
Идеи любит Клио, маскерада

Тогда ей и не нужно (сей чудак
Достиг великой мудрости и тайны
Покров чуть совредил, когда чердак
Вселенский есть иллюзия, случайны

Всегда такие вспышки, гений -- раб
Судьбы фавора, знание земное
Его определяет фатум, слаб
Творец любой, величие иное

Имеет столь же выспренний посыл,
Несть истин многих, гений и злодейство,
Заметим, врать не даст Мафусаил,
Прекрасно и совместны, лицедейство

Доступно всем, а нравственный закон
Внутри, не Кант один бывал сей тезой
Астрийской ввергнут в смуту, Геликон
Хранит благие тени, их аскезой

Корить возможно ангелов, так вот,
Не гений за порочность отвечает,
Равенствует ли Бродского кивот
Божнице – речь кому, творец лишь чает

Прозрения для всех, в орбитах цель
Следит, а на Земле ничем он боле
От нас неотличим, раба ужель
Судьёй назначить верно, в чистом поле

Гуляют души, знанием своим
Способные утешить и развеять
Морок сомнений вечных, только им
Положен свет, алмазы нощно сеять

Лишь им дано, убийц и жертв делить
Какой-нибудь линейкою иною
Пусть пробуют камены, обелить
Нельзя морочность душ, за временною

Поспешностью оставим это, две,
Четыре, сорок истин и теорий
Нулям равны, у Данта в голове
Пожар тушили музы, крематорий

Бессмертия нам явлен, разве блеск
Его, поймут ли мученики, ложен,
Комедии божественной бурлеск
На ярусник сиреневый положен

Искусства, парадоксы дружат здесь
С обманом возвышающим и только,
Учений и теорий нет, завесь
Их скатертью, останется насколько

Безсмертие в миру, ещё вопрос,
Точней, ещё загадка, Дау милый,
Зане душою темною возрос,
Легко из рек печальный и унылый

Последний мадригал: мы объяснить
Сегодня можем то, что пониманью
Доступно быть не может, миру ль нить
Доверит Ариадна, тще вниманью

И муз, и тонких граций доверять,
По держит всё ещё с амонтильядо
Лафитник, нить ли, здравие терять
Ума, равно тщете вселенской, Прадо,

Холодный Эрмитаж и Лувр пустой
Вберут алмазный пепел, эстетичность
Одна скрывает смысл, символ простой,
Пророка выдает аутентичность,

Но лучшее небесное письмо
До нас не доходило, мрамр чернильный
Всегда в осадке был, певцам трюмо
Свиней являло, сумрак ювенильный

Окутывал пиитов, их уста.
Печати родовые замыкали,
Ничтожество сим имя, но чиста
Символика имен самих, алкали

Владетели величья и взамен
Хорической небесности вечерий
Им дали благость черствую, камен
Ужасно попечительство, Тиверий,

Калигула, Нерон и Азраил,
Собравшись, не сумеют эти узы
Порвать, Адонис нежное любил
Цветенье, не фамильные союзы

С восторженною лёгкостью в ручье
Зломраморную крошку обращают
Ещё раз Апокалипсисом, сплин
Бодлер цветами зла поил, вещают

Нам присно аониды о конце
Времен и поколений, им урочно
Иллюзии варьировать, в торце
Любого камелота – дело прочно –

Струится разве кровь, а Птолемей
Был всуе упомянут, но ошибка
Его надмирных стоит месс, посмей
Её тиражить будущность, улыбка

Давно могла б Фортуне изменить,
Бессонный хор светил есть иллюзорный
Провал, загробный мраморник, тризнить
Им суе, мир воистину обзорный

Весь зиждется в орбите всеземной,
Мы видим иллюзорное пространство,
Закон внутри и небо надо мной:
Иммануил ошибся, постоянство

Такое астрологии темней,
Урания пусть вверенные числа
Учёным демонстрирует (за ней
Не станет, мы не ведаем их смысла);

И вот, певцов ночных призрачный хор,
Стольницу под восьмою цифрой зряши,
Расселся незаметно и амфор
Чудесных, расположенных вкруг чаши

С порфировым тисненьем, в мгле сквозной
Мог тусклое увидеть совершенство,
Изящные лафитники луной
В плетенье освещались, верховенство

Манер великосветских, дорогих
Теней сердцам истерзанным традицией
Щадило вежды многих, у других
Веселье умножало, бледнолицый

Гамлет сидел меж Плавтом и хмельной
Медеей, те соседствовали чинно
С Овидием и Фабером; одной
Картины этой виденье повинно,

Возможно, в сем: из пурпура и мглы
Сквозь мраморные летучие гримёрки
Зерцально проникая и столы,
Алекто оказалась близ восьмёрки.
Яков Есепкин Готическая пoэзияУ нас была великая эпоха
У НАС БЫЛА ВЕЛИКАЯ ЭПОХА

«Вкруг повинных голов не горят ободки»
«Космополис архаики», 3.2. Псалмы

В своё время Саше Соколову повезло, его «Школу для дураков» заметили, Набоков был благосклонен, «Ардис» выспренне предложил печатные услуги, блуждающие звёзды не отвернулись и не покинули орбиты. «Постмодернист и новый классик» обрёл известность. Повезло тому же Бродскому, поскольку равнозначных по таланту певцу с брегов Невы было (даже во временном пространстве) достаточно, вспомним отчасти искусственную питерскую школу. Ещё одного среда не загубила. А могла. Когда Иннокентий Анненский упал на Царскосельском вокзале и более не очнулся, Блок обронил: «Ещё один». Анненский не знал прижизненной славы. Венедикт Ерофеев, эпитафически венчая поэму «Москва-Петушки», со свойственной хроническому алкоголику поэтичностью записал (примерно) – и более не вернусь в него (сознание) никогда. Чтобы перст судьбы указал на живого классика современникам, требуется стечение обстоятельств, кои априори не могут с т е ч ь с я . Сегодня «Космополис архаики», до сих пор не вышедший из интернет-андеграунда, определяет состояние русского глагола. Культовую книгу, собравшую читательскую аудиторию в несколько сотен тысяч человек, некому издать по банальной причине – её некому заметить. Только символически равный мог убить картавящего Мандельштама, только равный по величию мог бы увидеть гигантскую Жемчужину. Ни равного, ни равных нет. В самом деле наивно полагать, что в издательствах заседают имеющие влияние персоналии, находящиеся в согласии с поруганным Советами глаголом. Есепкин идёт железным путём к бессмертию, иного пути нет. Мы ведь не знаем лучшей литературы, гениев лингвистики всегда останавливали «леворукие палачи». Трюизм (лучшая литература не написана) неочевиден для гуманитарной элиты, однако трюизм этот есть норма, точнее, определение нормы парадигм искусства. Автор «Космополиса архаики» придал русскому литературному глаголу современное всемирное звучание, он л е с с и р о в а л трафаретный язык и создал новый, не повредив генеалогических, этимологических корней, но совершив невидимую глазам современников великую лингвистическую революцию. На определённом этапе Ницше дошёл до «Казуса с Вагнером», Есепкин революционный манифест, насколько известно, не сочинил, теоретически не обосновал литературный практикум. Исполать молчанию. Интересно, горят ли «ободки» вкруг несоклонных голов элитных тетеревов-словочеев?
Культовый «Космополис архаики», ставший эталонным интернет-бестселлером за несколько недель, продолжает собирать огромную читательскую аудиторию во временной патриархальности, в среде унылого очарования. Характерным представляется то обстоятельство, что элитарная книга объединила рафинированных художественных интеллектуалов и массового читателя, приученного адептами современной издательской политики к потреблению литературного эрзаца, утренних и вечерних романов, зачастую являющихся плодами компьютерного программирования.
Почитатели шедевра неоготики не унывают, очаровываясь. И всё же пока преждевременно говорить о мировой премьере великой книги, всемирные промотуры «Чайки», «Кода да Винчи», «Поттерианы», «Тринадцатой сказки», «Полнолуния» и иных сочинений, впоследствии имевших коммерческий успех, превентивно капитализировали немалые суммы потенциальных книжных инвесторов. «Космополис архаики» впервые в новейшей истории являет уникальный образец мировой популяризации, происходящей действительно «поверх барьеров», без использования капиталовложений и олигархической поддержки. Такое возвышение идентифицирует цокольную природу могучих издательских корпоративов.

Юлия СОЛОНОВИЧ
Яков Есепкин Готическая пoэзияЯков Есепкин Тринадцатый псалом
ЯКОВ ЕСЕПКИН

ТРИНАДЦАТЫЙ ПСАЛОМ


***
Вновь зовёт Лорелея, фарфоры
Винодержные тучным волнам
Раздарим и сквозь вечности хоры
Уплывём к темноскальным стенам.

Зной алкают младые сильфиды,
Тризны мая беспечно легки,
Серебряные перстни юниды,
Ах, роняют с воздушной руки.

Так и мы рукавами возмашем,
Спирт нетленный всегорний допьём,
Кто заколот суровым апашем,
Кто соткнут арабийским копьём.

Много ль черни о мраморы билось
И безсмертием грезило, сих
Не известь беленой, а увилось
Померанцами гроздье благих.

Вот демоны слетят неурочно,
Ко трапезе успеют свечной –
И вспорхнём в тусклой ветоши ночно,
В желтозвездной крухе ледяной.

***
Вернут ли нас в Крым, к виноградникам в темном огне,
К теням херсонесским хлебнуть золотого рейнвейна
Затем, чтоб запили мы скорбь и не в тягостном сне
Могли покружить, яко чайки, над водами Рейна;

В порту Анахайма очнемся иль в знойный Тикрит
Успеем к сиесте, а после по вспышкам понтонным
Пронзим Адриатику – всё же поймем, что горит
Днесь линия смерти, летя по тоннелям бетонным.

И вновь на брусчатку ступив пред бессонным Кремлем,
Подземку воспомнив и стяги советские, Ая,
На стенах в бетоне и меди, мы к Лете свернем,
Все Пирру святые победы свои посвящая.

Нельзя эту грань меловую живым перейти,
Лишь Парки мелком сим багряным играться умеют,
Виждь, нить обрывают, грассируя, мимо лети,
Кармяная Смерть, нам равенствовать ангелы смеют.

Еще мы рейнвейн ювенильный неспешно допьем
И в золоте красном пифиям на страх возгоримся,
Цирцеи картавые всех не дождутся в своем
Отравленном замке, и мы ли вином укоримся.

Еще те фиолы кримозные выпьем в тени
Смоковниц троянских до их золотого осадка,
Фалернские вина армический лед простыни
Оплавят в дворце у безмолвного князя упадка.

Святая Цецилия с нами, невинниц других,
Божественных дев пламенеют летучие рои,
Бетоном увечить ли алые тени благих,
Еще о себе не рекли молодые герои.

Сангину возьмет ангелочек дрожащей своей
Десницею млечной и выпишет справа налево
Благие имена, а в святцах почтут сыновей
Скитальцы печальные, живе небесное древо.

Красавиц чреды арамейских и римлянок тьмы
Всебелых и томных нас будут искать и лелеять
Веретищ старизны худые из червной сурьмы,
Голубок на них дошивать и с сиими алеять.

Ловите, гречанки прекрасные, взоры с небес,
Следите, как мы одиночества мрамр избываем,
Цитрарии мятные вас в очарованный лес
Введут, аще с Дантом одесно мы там пироваем.

Стратимовы лебеди ныне высоко парят,
А несть белладонны – травить речевых знаменосцев,
Летейские бродники вижди, Летия, горят
Они и зовут в рай успенных сиренеголосцев.

Позволят архангелы, не прерывай перелет,
А я в темноте возвращусь междуречной равниной:
Довыжгут уста пусть по смерти лобзанья и рот
С любовью забьют лишь в Отчизне карьерною глиной.


ТРИНАДЦАТЫЙ ПСАЛОМ

Винсент, Винсент, во тьме лимонной
Легко ль витать, светил не зряши,
Мы тоже краской благовонной
Ожечь хотели тернь гуаши.

Водою мертвой не разбавить
Цвета иссушенной палитры,
И тернь крепка, не в сей лукавить,
Хоть презлатятся кровь и митры.

Легли художники неправо
И светы Божии внимают,
И двоеперстья их кроваво
Лишь наши кисти сожимают.